Tags: Европа

bookz

новая книга одного из лучших популяризаторов науки


Фото: Издательство «Альпина Паблишер», 2015 год

Что значит «космос Эйнштейна», Эйнштейн же умер за шесть лет до того, как Гагарин полетел в космос? Но ведь и Галилей доказал, что Земля вращается вокруг Солнца, не совершая межгалактического путешествия. Чёрные дыры, когда-то считавшиеся причудой теории Эйнштейна, обнаружены телескопом «Хаббл»; только в 2002 г. выяснилось, что у нас под боком, в галактике Млечный Путь, имеется собственная чёрная дыра весом в четыре миллиона солнц, таким образом Луна обращается вокруг Земли, Земля – вокруг Солнца, а Солнце вокруг чёрной дыры.


Эйнштейн – своеобразное солнце физики, но много ли мы о нём знаем? С фотографий и плакатов на нас смотрит с весёлой и беззаботной улыбкой старичок-божий одуванчик, но когда он разрабатывал общую теорию относительности, он от стресса похудел на 25 килограммов за два месяца и заработал язву желудка. Более того, у него на родине толпа его ненавистников снимала огромный берлинский Филармонический зал специально для того, чтобы разоблачать теорию относительности. Эйнштейна, а он тоже был там, в лицо называли шарлатаном, плагиатором и охотником за славой. В это же время нацисты, среди которых был и, например, изобретатель счётчика Гейгера, выступали за «изгнание еврейской физики» из Германии, в том числе Эйнштейна. Сюда же вписываем историю про то, как отцу одного из главных умов человечества на вопрос «какую профессию выбрать Эйнштейну-младшему» директор школы говорил «Не важно; он ни в чем не достигнет успеха». Профессор математики назвал Эйнштейна «ленивой собакой», а учитель физики рекомендовал переключиться на литературу или юриспруденцию: «Вы энтузиаст, но в физике вы безнадежны».


Тем не менее, в 1920–1930 гг. слава Эйнштейна гремела по всему миру. Газеты добивались от него интервью, его лицо улыбалось с новостных экранов, его заваливали приглашениями выступить. А в пятидесятых Эйнштейну даже предлагали пост президента Израиля. Митио Каку, дотошный биограф, физик и популяризатор науки, поочерёдно рассказывает об открытиях Эйнштейна, которые привели к такой популярности. Несмотря на то, что текст написан очень образно («Нейтронная звезда представляет собой большой шар размером с Манхэттен») и самыми простыми словами, но всё же требуется значительное количество умственных усилий, чтобы осознать всё величие научных открытий Эйнштейна. Каждому, кто не боится перегреть свой мозг и прочитать о действительно важных вещах книгу автора, заслужившего уважение своими предыдущими работами, рекомендуется «Космос Эйнштейна».




Цитаты:
"Позже лондонская Times попросила Эйнштейна рассказать о своей новой теории в статье. Чтобы проиллюстрировать принцип относительности, Эйнштейн писал: «Сегодня в Германии меня называют немецким ученым, а в Англии представляют как швейцарского еврея. Если я вдруг превращусь в объект общей ненависти, то описания поменяются местами, и я стану швейцарским евреем для немцев и немецким ученым для англичан»".
***

Collapse )
promo bookeanarium august 20, 2014 23:30 194
Buy for 100 tokens
правила книжного клуба "Пыльные гантели" 1. никогда не говорите о книжном клубе. говорите о книгах. 2. если вы в книжном клубе, вы должны читать. 3. в клуб может вступить любой, кто берёт в руки книги чаще, чем гантели. 4. чтобы присоединиться к клубу, достаточно сказать "я с вами". 5.…
bookz

книга недели: "Дунай. Река империй", Андрей Шарый

Если вы из тех, кто предпочитает публицистику и нон-фикшн, то перед вами – один из лучших образцов подобной непридуманной литературы за последнее время. Отодвинем ненадолго беллетристику, возьмёмся за историю, культуру, искусство: книга «Дунай. Река империй» вмещает всё это и даже больше.

Издательство: «КоЛибри», 2015
Фото: inostrankabooks.ru

Для начала познакомимся с автором. Андрей Шарый – журналист старой школы. Из тех, кто ещё помнит Аграновского и Парандовского, источники проверяет, за слухами не гонится, а в конце книги не забывает отвести место под библиографию и примечания. Как пишет сам автор, «Эта книга выходит в год моего пятидесятилетия. В определённой степени «Дунай: река империй» – подведение итогов 30 лет занятий журналистикой, 20 лет жизни в Центральной Европе и 15 лет литературного творчества». Тех, кто предубеждённо относится к книгам об истории, написанным журналистами, а не историками, можно успокоить: в этот раз с фактической стороной текста всё в порядке, да ещё и заскучать некогда. Это в монографиях кабинетных учёных могут быть километры вязкого текста,здесь же путь от корки до корки хоть и долог (всё-таки 480 страниц), но преодолевается на всех парусах.

Вдохновлённый работой Питера Акройда «Темза. Священная река», наш соотечественник написал столь же лёгкую и переполненную информацией книгу.Держать её в руках – одно удовольствие, можно разглядывать бесчисленные карты и репродукции, вчитываться во вклейки «Люди Дуная» (там есть и полководец Александр Суворов, и Юрий Франц Кульчицкий, научивший Европу пить кофе). Текст пересыпан именами писателей: здесь и Иво Андрич, и Жюль Верн, и Анджей Стасюк, и Пётр Чаадаев, и Байрон, и Элиас Канетти, и Брэм Стокер, и Петер Эстерхази, можно продолжать ещё долго. Есть даже история о том, как именно второе имя британского писателя Джерома Клапка Джерома связано с Дунаем.

Collapse )
bookz

книга про музейщиков и галеристов: Ханс Ульрих Обрист - "Краткая история кураторства" (2013)


Куратор выставок – не самая распространённая специальность. Музейщик – таких уже больше. Галерист – рафинированнее. Обо всей этой творческой братии издательство «Ад Маргинем Пресс» совместно с московским Центром современной культуры «Гараж» издали занимательный такой труд, переведённый сборник интервью с наиболее значимыми персонами в области музейного дела. Руководители Центра Помпиду, Нью-Йоркского музея современного искусства МоМА, британской галереи Тейт Модерн: перечислять можно долго. Все одиннадцать интервью провёл и собрал в единую книгу швейцарец Ханс Ульрих Обрист, долгие годы состоящий в тройке лидеров из списка ста самых влиятельных людей мира искусства по версии «Art Review», международного журнала с 65-летней историей.



Обрист – директор лондонской галереи «Серпентайн», расположенной на территории Гайд-парка; «проходимость» галереи 750 000 посетителей в год, а вход – бесплатный. У галереи «Серпентайн» всё серьёзно: когда она ежегодно привлекает архитекторов с мировым именем для проектирования временных павильонов на своей территории, это воспринимается всеми как разновидность премии для архитекторов. Собственно галереи – это не только живопись и скульптуры, но и инсталляции, перформансы, хэппенинги. Разговаривая со столпами в области управления музеями, Обрист практически написал историю музейного дела ХХ века (практически – поскольку учебники всё же не пишут в форме интервью). Благодаря диалоговой форме текста читатель не заскучает: никаких сухих энциклопедических данных, только запоминающиеся, часто провокационные, истории, иногда чересчур перенасыщенные именами известных и неизвестных российскому читателю знаменитостей. Много Поллока, Ротко, Пикассо, Магритта и других ярких деятелей искусства.



Каждое интервью начинается с короткой биографической справки и пояснения в духе «записано в 1995 году в парижском ресторане, опубликовано в...». Кураторы один за другим делятся историями создания выставок и личными впечатлениями «Я бывал у Матисса со своей женой Идой Шагал, которая хорошо его знала. Когда я увидел Матисса, он показался мне эдаким дивным патриархом». Да и самому Обристу есть чем поделиться: количество книг и каталогов его работы измеряется в десятках, приближаясь к сотням; за каждой обложкой – история успешной выставки или биеннале. В центре интереса всех героев книги – авангардное искусство, о нём точнее всего сказано: «искусством является все, что сходит вам с рук». Вернее, - не «вам», а художнику или куратору.



Подбирая определения, кто такой куратор, лучше всего остановиться на обтекаемой фразе «тот, кто устанавливает связь между искусством и публикой». Временами это тот, кто и гвоздь может забить, и подрамники распаковать, но чаще – продюсер от мира искусства, способный распознать восходящую звезду, подобрать коллекцию под определённую тематику, задать тренд. Часто об искусстве и о художественных процессах судят не по тому, что они видят, а по тому, что слышат, и куратор формирует общественное мнение, толкует неоднозначное, выбирает главное. Почему одному художнику отдано три зала, а другому — один; почему этот художник вынесен на обложку каталога, а другой нет? Ответ на все эти вопросы может дать только куратор.




«- В 1980-х годах свои двери открыли сотни музеев, но значимых выставочных пространств от этого больше не стало. Как вы думаете, почему так происходит?

- Значительность места, как и раньше, определяется личностью. В некоторых институциях нет ни куража, ни любви к искусству. Многие музеи сегодня тратят всю свою энергию и средства на то, чтобы заполучить какого-нибудь «звездного» архитектора; а потом директор нередко вынужден работать с пространством, которое ему не нравится и которое нельзя перестроить, потому что денег на это уже нет. Но ничего лучше и дешевле пространства с высокими стенами, светящимся потолком и полами нейтрального цвета никто так и не придумал».



Collapse )
bookz

Альберто Мендес - "Слепые подсолнухи" (2012 г.)


О гражданской войне в Испании 1936-1939 гг. легко напомнить тремя штрихами: вождь и генералиссимус Франсиско Франко, «¡No pasarán!» («они, то есть фашисты, не пройдут!») и «пятая колонна» (франкисты наступали на Мадрид четырьмя колоннами, а пятой они считали своих сторонников в самой столице). Самые сильные авторы ХХ века писали об этом и последующем периоде: Антуан де Сент-Экзюпери «Испания в крови», Энтони Бёрджесс «Железо, ржавое железо», Джордж Оруэлл «Памяти Каталонии», Жан-Поль Сартр «Стена», Юлиан Семёнов «Испанский вариант», но выше всех в списке Эрнест Хемингуэй с романом «По ком звонит колокол». Война унесла жизни почти миллиона испанцев, оставила неизгладимый след в истории страны, поэтому проза о военном времени продолжает появляться. Альберто Мендес – писатель XXI века, книга «Слепые подсолнухи» - дело всей его жизни, единственный роман (роман-тетралогия или сборник рассказов), переосмысление трагических событий более чем полувековой давности. Все живут в вечном ожидании худшего, страх превратился в привычку, доносительство – в обыденность, а голод убивает.

За книгу, переполненную липким ужасом жизни в репрессивный период и военное время, Альберто Мендес был посмертно удостоен испанской национальной премии за художественную литературу, экранизация также получила высшую награду. Война здесь показана глазами детей и обычных людей, все из последних сил пытаются выжить, пока привычный мир рушится. У каждой из четырёх частей книги своя интонация и свой ракурс, в комплексе получается широчайший обзор пространства. И «Слепые подсолнухи» здесь, похоже, памятник жертвам и героям, погибшим и павшим, всем, кто должен остаться в памяти. Здесь каждый ищет хотя бы проблеск света, чтобы выжить.

«- Тебе не кажется, что мы все, наша страна, наш народ - мы все прокляты?
- Нет. Я уверен что нет. А если ты так думаешь, значит хочешь свалить вину на кого-то другого».


Collapse )
bookz

Карин Юханнисон - "История меланхолии" (2011 г.)

КОРОТКО: всё, что вы хотели знать, но боялись спросить. да, и про эротоманию тоже.

В фундаментальном труде – похоже, весь спектр человеческих эмоций, хоть какое-то отношение имеющих к меланхолии. Сплин? Есть такая глава. Эротомания? И такая глава есть. Когда меланхолия превращается в депрессию? Есть все ответы. Отдельная интересная сторона исследования – это знаменитые писатели: Кафка, Байрон, Пруст, даже современная немецкая писательница Жюли Цее (Юлия Цее). Здесь разберут и «Страдания юного Вертера», и «Смерть в Венеции», и «Письма к Фелиции», и «Мадам Бовари». Помимо литературных персонажей и писателей, есть отсылки к учёным и записям о простых людях, не оставившим след в истории.

Шведская исследовательница Карин Юханнисон легко переворачивает целые исторические пласты в поисках сравнений: «мужская слеза в XVII веке символизировала восторг, в XVIII – сочувствие, в XIX – недостаток самоконтроля», ссылается на работы видных учёных. Исследование получается складное, текст – вполне доступный для широкого круга лиц, хотя иногда слишком щепетильно-подробный. Наверняка ортодоксальным психотерапевтам будет о чём поспорить с автором, - может, о терминологии, может о подразделении меланхолии на виды, но ломать копья в спорах – первейшее дело учёных мужей, читателю за этим только интереснее наблюдать.

Когда печаль стала одним из жизненных удобств, а когда превратилась в тренд – всё рассказывается последовательно, без пробелов в исторических периодах. Было ведь время, в котором верили, будто сновидения и бессонница – исключительно привилегия аристократии, а печаль становилась всё более и более элитарной. Сейчас можно посмотреть на этот фрагмент спектра чувств через лупу научного исследования К.Юханнисон. Познавательно.

«Меланхолии подвержены не только отдельные люди, но и группы, классы, общество в целом. На коллективном уровне она может быть реакцией на социальную неустроенность или бесправность (например, меланхолия чернокожих жителей американского юга, подарившая миру особую меланхолическую музыку — блюз)».

Collapse )
bookz

Михал Гедройц - "Хроника семейного путешествия по военной России" (2013 г.)


Во время Второй мировой войны у людей разных стран были разные судьбы; не все оставались в окопах под огнём, шли в наступление или обеспечивали тыл. Если говорить о Польше, то 45 тысяч военных и 26 тысяч гражданских были вывезены с советской земли в соответствии с инструкциями НКВД. Путь этой эвакуации можно проследить вместе с мальчиком, Михалом Гедройцем и его мамой. Глава семьи, потомок княжеского рода, сгинул в советском лагере. Эшелоны с эвакуированными идут то в сторону Иркутска, то на Турксиб, в Багдад и Хайфу.

В начале книги описывается зажиточное детство и потеря всего имущества перед внезапным переселением, в дороге – невзгоды, болезни и голод, а в финале – успешное будущее благодаря предприимчивости мамы, она вдали от родины смогла возглавить департамент образования и культуры, пока сын был пристроен на кадетские курсы.

Послевоенная жизнь, по словам Михала Гедройца, была полезной и интересной (не самые привычные русскому слуху определения): после соответствующего обучения он был авиаконструктором, а потом работал консультантом в развивающихся странах, что позволило побывать с командировками на четырех континентах. А изыскания по средневековой истории Центральной и Восточной Европы вылились в исследования совместно с учеными Оксфордского университета.

В возрасте восьмидесяти лет написал эти воспоминания, живя в достатке на британской земле. И воспоминания эти по-своему уникальны, они позволяют посмотреть с непривычной стороны на Вторую мировую войну. Глазами мальчишки мы видим школу под открытым небом среди песков и солнца, перемещаемся с бесконечными автоколоннами армейских грузовиков, а верхом роскоши считаем недостижимые ванну, сахар и масло.

«Тем временем от матери потребовали, чтобы она приняла советский паспорт. Это был не настоящий паспорт, потому что обладатель его не получал таких свобод цивилизации, как, например, перемещение. Но принятие этого карикатурного гражданства было ритуальным актом повиновения. Дело было серьезное, потому что отказ повлек бы за собой исправительный лагерь, сегодня известный всему миру как ГУЛаг, и разлуку с детьми. <...> Она примет паспорт при условии, что в нем будет указана национальность «полячка».

Collapse )
bookz

Андрей Иванов - "Харбинские мотыльки" (2013 г.)

КОРОТКО: книга про русских эмигрантов в Таллине, маленький осколок дореволюционного Петербурга.

За что сейчас дают 700 000 рублей призовых «Новой словесности» (премия «НОС»)? Неделю назад - за «Харбинских Мотыльков» Андрея Иванова. О чём же там речь? С нансеновским паспортом беженца мы видим главного героя книги, Бориса Реброва, фотохудожника и фашиста. Он не специально, так получилось. После революции эмигрирует в Эстонию, куда к нему идут и идут «посылочки из Харбина» с агитационными листовками. Русское население Харбина было самым большим русским сообществом за пределами послереволюционной России. По разным подсчётам, от ста до двухсот тысяч белоэмигрантов осели в этом узловом городе Китайско-Восточной железной дороги. Там же сосредоточилась и российская фашистская партия, начиная с 1931 года. В небольшой роман упаковано двадцать лет: с 1920 по 1940: ровно столько, чтобы можно было увидеть истоки, зарождение, пиковую точку и результат. В результате главный герой уходит, конечно, не в закат, но растворяется в утреннем тумане в нанятой у контрабандистов лодке до Швеции.

Есть ли здесь неприкаянность после первого, решающего, выбора? Определённо. Здесь – самое начало цикла вечных скитаний по версии эстонского писателя Андрея Иванова. Роман читается непросто: дневники перемешаны с зарисовками встреч, фотоэтюдами, возлияниями и приёмом препаратов, а рядом рушится страна. И то ли наркотический бред превращает окружающую действительность в сцены из жизни пациентов психбольницы, то ли рассудок покидает человека: кругом сплошной макабр и сошедшие с ума старушки. Лиловая обложка усиливает впечатление нездоровой среды, в которой порхают мотыльками персонажи. Временами Ребров спохватывается «появились противные бабочки; у меня есть подозрение, что они заехали с посылочкой из Харбина; мотыльки, бархатные, бледно-лиловые, маленькие. Надо чем-то травить», но если и травит, то только себя. Спорная книга, попытка рассмотреть с иного ракурса знакомую историю.

«Многие так узко живут, что только в своём котелке варятся».
Collapse )
bookz

Елена Костюкович - "Цвингер" (2013 г.)

КОРОТКО: шедевр, правда-правда.

Почему «Цвингер» так важен? Его написала Елена Костюкович, переводчик Умберто Эко. Это же как переводчик Сталина, Черчилля: хранитель тайн. И она создала огромное батальное полотно, на котором уместилась целая эпоха – с начала ХХ века до наших дней. Костюкович феноменально обращается с языком: «впарковал автомобиль в узчайшую щель», «вечно приторочена глазами к экрану», цитировать можно долго и с наслаждением. А её словарный запас поражает даже бывалых: «Цвингер» - текст, который стоит читать со словарём; если обычный человек скажет «шотландка», то Костюкович – «рисунок тартан». Но при этом если на страницах встречается персонаж из простых – то и речь будет не академическая, а будто подслушанная на базаре. Стилизация – действительно её сильная сторона: персонажи «Цвингера» говорят не языком Костюкович, а каждый – своим собственным, это ценно и редко.

Собственно «Цвингер» - это музей-дворец, известный по всему миру, это название, связанное с уничтожением во время Второй мировой войны картинной галереи уровня эрмитажных хранилищ, которое удалось предотвратить. В момент, когда полотна Боттичелли, Тициана, Ван Дейка, Рубенса были сброшены в шахты и заминированы, очень вовремя появился дедушка Елены Костюкович, без которого шедевры были бы навсегда утеряны. Но даже цитируя настоящие архивные документы, автор не превращает книгу в рассказ для внуков про свою героическую семью, она использует «остранение», возвышается над частным и личным. И хотя многие темы, которые затронуты в книге, связаны с Костюкович (то же искусство перевода, те же книжные ярмарки), нет ощущения, что написана хвастливая биография семьи, зато возникает чувство, что она вложила в роман абсолютно всё, что могла сказать и даже больше.

Вдобавок её глубокие знания, - это какой-то космос для читающего. Например, если она говорит об итальянской кухне (написала о ней пару книг) и ресторанном деле вообще, то на мишленовском уровне. И будет сказано не только чужеродно-таинственное «к лабардану вальполичелла», но и образное «меню проектируется как дом: с фундамента до чердака», выдавая секреты «в поленту добавляется столько сыра, что золотой цвет вытесняется молочным». И вот так, как она обращается с описанием еды, будет с каждой темой, за которую она возьмётся: архивисты, музейщики, Вторая мировая война, книжные ярмарки, олимпиада-80, железный занавес, переводчики, Европа, гастарбайтеры. Намешано многое. Из такого количества компонентов приготавливают абсент (до сорока ароматических трав плюс алкоголь). И по сравнению с обычными книгами, которые – пустая водица, чаёк, морсик, у Елены Костюкович текст такой крепости и плотности, что его невозможно проглотить за ночь, это дижестив, употребляемый медленно, вдумчиво.

Опытным путём определено, что возрастной ценз для чтения «Цвингер» - не менее 30 лет. У тех, кто младше, просто нет нужных воспоминаний. Ведь на протяжении всей гигантского размера книги (750 страниц чистого удовольствия), за несколько условных дней франкфуртской книжной ярмарки, на которой обретается главный герой, он переберёт в памяти всю советскую эпоху, рухнет в чужие мемуары. И этот первый роман знаменитой переводчицы – действительно большое событие в мире литературы. Русская литература возвращается и выигрывает.

«В затопленные штреки этой шахты гитлеровцы бросили 350 полотен величайшего значения. Вода, насыщенная известью, пропитывала полотна, проникала в мельчайшие поры, в трещинки-кракелюры. Картинам угрожала близкая гибель. Необходимо было, не медля ни дня, извлечь их оттуда. Мы получили по приказанию маршала Конева в помощь автобатальон и группу погранвойск под командованием капитана Сараева».

Collapse )
bookz

Борис Акунин - "Часть Европы. История российского государства. От истоков до монгольского нашествия"

КОРОТКО: если вы не имеете отношения к истории - читайте.

ДЛИННО: «А не замахнуться ли нам на изложение, понимаешь ли, истории нашей Руси», - должно быть, подумал автор исторических детективов Борис Акунин, да и написал учебник по истории. Месяц назад в магазинах появилась первая часть амбициозной задумки: называется «Часть Европы», потому что в описанный период русское государство в культурном и политическом смысле целиком принадлежало к европейской Эйкумене. Второй том будет называться «Часть Азии».

Во вводном слове Акунин отказывается от какой-либо концепции изложения, но при этом забывает отказаться от оценочности и надеть маску беспристрастия. К каждому явлению добавляет свою оценку, то есть не просто «христианская религия», а «эта милосердная религия», например. Представьте, что вы пишете учебник по истории ХХ века, употребляя оборот «Сталин / Андропов / Горбачёв был самым лучшим руководителем страны», а затем этот учебник печатают огромным тиражом. Оценочность в масштабах страны – это уже пропаганда. Но пока на титульной странице не пропечатано «рекомендовано Министерством образования РФ», шум можно не поднимать.

Акунин ссылается на авторитетных историков часто; видно, что рассказчик подготовленный, хотя иногда проскакивает «задорновщина». Рассыпаны упоминания на Ключевского и Вернадского, «историка Соловьёва» и «писателя Карамзина». Чувствуется сильное влияние Гумилёва. Основательный перекос в сторону правящих персон, на них сосредоточено такое внимание, что они зачастую висят «в воздухе» без окружающей действительности, деталей обихода, декораций, без какого-либо фона вообще. Получается такой небольшой передвижной музей восковых фигур имени Б.Акунина.

Писатель замечен в неосторожном обращении с формулировками: «каста волхвов» (на Руси), «к созданию собственной империи метисного европейско-азиатского типа», путается в названиях племён. Предупреждён – значит, вооружён: не расходуя энергию на эмоции, можно недоумённо поднять бровь на фразах типа «немецкая и итальянская нации сформировались лишь полтора века назад». Некоторые фразы написаны через усмешку: «про высокую нравственность славянок читать приятно, однако…».

Открывать книгу стоит как сборник анекдотов – особенно историкам, а ортодоксальным историкам лучше не открывать вообще, остальным же книга понравится. Понравится, например, тем, что нет россыпи зубодробительных дат в каждой строке. Здесь никто не превращает текст в сборник арифметических задач, как это любят делать историки с устрашающим математическим уклоном и без чувства слова. Акунин работает с облаком смыслов: вот алкоголь на Руси, вот принцип престолонаследия, а здесь у нас письменность.

Всё это, конечно, не открытая лекция убелённого сединами старца с регалиями «проф., д.и.н.», а беседа на кухне, монолог начитанного и интеллигентного человека. И если подходить к книге именно с этой стороны, рассматривать весь текст как пересказ популярным языком и кухонную философию, - то всё встаёт на свои места, ровненько входит в пазы, приобретает ценность.

«Во времена Владимира даже подобным, исключительно декоративным образом христианство распространилось по стране лишь узкими полосами, вдоль водного пути. К лесным племенам, находившимся в стороне от этой трассы, еще несколько веков ходили миссионеры. Есть сведения, что вятичи и в XIII веке оставались язычниками».

Collapse )
bookz

Рождественские рассказы зарубежных писателей (2014 г.)


Издатели немного припозднились с этой новинкой: с таким содержанием, да на месяц раньше – можно было сделать хорошие сборы. Классика. Остаётся сесть в последний вагон рождественского поезда на чудесной тяге и совместить книгу с празднованием Старого Нового года. Под симпатичной обложкой – одна сравнительно большая история и девять маленьких.

В авторах те, чьи имена вписаны золотыми буквами в историю классической зарубежной литературы: Гофман, Метерлинк, Честертон, Мопассан, Гримм, а также родоначальник жанра рождественских историй Диккенс. Не нужно представлять и таких авторов, как Майн Рид, Анатоль Франс. Единственным неизвестным в списке может оказаться лишь Джордж Макдональд с «Портвейном в бурю», но этот недочёт легко и приятно исправлять.

Вся подборка – это святочные рассказы, в них действительно присутствует Дух Рождества – он дарит чувство радости и покоя, надежды и любви. Ощущение праздника, столы с аппетитной едой, гости в предвкушении торжества – таков антураж большинства историй. Есть исключительно библейская тематика: младенец в яслях, Богоматерь и ключи от небесного царства. И ни одна история не обходится без истории преодоления: вопреки всему, но согласно Божьему промыслу. Редакторы сборника особо отмечают: «Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви».

К слову, одновременно в серии вышло ещё два тома под тематическими обложками: «Рождественские рассказы русских писателей» и «Рождественские стихи».

"«Болезнь и скорбь легко передаются от человека к человеку, но все же нет на земле ничего более заразительного, нежели смех и веселое расположение духа»".


Collapse )